Сон “прошлое которого не было”

Сегодня мы подготовили полное описание темы: сон "прошлое которого не было": к чему снится и полное толкование с различных точек зрения.

Мне хотелось получить исчерпывающие ответы на все свои вопросы:

— Значит, когда Бат получила необходимую помощь, вы не сразу отпустили ее?

Ингирит не ответила. Она продолжала смотреть мне в глаза, и я чувствовала исходящие от нее волны тепла и сожаления:

— Старый восстановитель работал так: сначала копировал матрицу мозга, считывая сигналы, предварительно простимулированных клеток. Угасающий импульс, как мы это называем. Такое проходит только со свежими телами. Чем раньше снимается копия, тем полнее воспоминания куклы. Если тело старое, тогда происходит другой процесс: его сразу раскладывают на составляющие. Получается сложная биомасса, не та жидкость или полуразложившееся мышцы, как то происходит при естественном распаде тканей, а условная материя, которая в дальнейшем расщепляется дальше и обрабатывается на атомном уровне. В процессе считывается и извлекается полная информация по объекту, а материя используется, как рабочая матрица при строительстве нового тела. Конечно, процесс сложнее, присутствуют искусственные биоматериалы, геномодификации, главное для тебя, знать: в конце процесса мы получаем новое тело, а старое исчезает. Понимаешь?

Я кивнула. Но если тело исчезает, тогда, как я могу быть похожей на Алису и Агату? Алиса жива, Агата тоже…

Ингирит прервала мои размышления:

— Но новый восстановитель работает иначе. Ты первая и пока что единственная кукла, вышедшая из него.

Аппарат снова загудел, и я с некоторой теперь уже досадой наблюдала стремительную плавность движений Ингирит. Пока та разбиралась с возникшей проблемой, я думала над ее словами.

— Табат, — позвала меня морок. Я подняла голову и посмотрела на нее:

— Генетические опыты над людьми предназначены для создания более совершенного, но сохранившего гендерность и возможность размножения человека, в геноме которого больше от кукол, чем от людей. Такого, который впоследствии уже не смог бы отрицать наше родство. Контролируемая эволюция, грубо говоря.

— Зачем? — Рассеяно спросила я.

— Когда колония падет, выжившим придется приспособиться, пойти на сделку или погибнуть. Их будет немного, в основном, охотники. Наши генетические дети. Новая раса. Наше будущее в мире людей.

Я нахмурилась. Эту ее задумку осилить не удавалось. Да и куда больше сейчас меня занимала собственная история:

— Ну, так и что там с моим рождением?

Ингирит нахмурилась, но вернулась к рассказу:

— Когда к нам попала Бат, первым делом, мы сняли матрицу ее мозга. Поскольку девочка была изранена и очень слаба, терять нам было нечего, и мы рискнули использовать аппарат регенерации, предназначенный для кукол. Бат вопреки ожиданиям выжила, а копия ее информационного кода осталась законсервированной в банке данных. Примерно в то же время, для эксперимента был создан клон Алисы и снята матрица ее мозга, но реанимировать тело и имплантировать в него матрицу не стали. Ученных ее группы постоянно преследовали неудачи в этой области исследований, несколько копий умерли при попытке оживления. Пока они находились на искусственном поддержании жизни, создавалась иллюзия функциональности, но сами по себе такие куклы не дышали и мозг их не работал. Будто бы мы клонировали руку или ногу, в общем, получался набор из органов, но не разумное существо. Полный провал. Им приказали сворачивать программу, поскольку не видели убеждающих результатов. Я работала над параллельным проектом и об этом знала мало. Мы разрабатывали новый восстановитель, предназначенный только для кукол. Особых кукол-клонов. Но поскольку попытки оживить обычные провалились, а их создание признали нецелесообразным, то и мой проект был поставлен под угрозу.

— Так значит, все-таки Алиса? — Спросила я. Но почему тогда мне снятся кошмары Табат?

Ингирит внимательно смотрела на меня:

— Видишь ли, вскоре после того, как мы сняли матрицы Бат и Алисы, проект заморозили. Тело клона законсервировали. Но, наверное, есть свои плюсы в длительном хранении образцов. Спустя два с половиной года ученый по имени Баал, увлеченный поиском «души» или «разума» в информационном коде, решил проверить свои догадки. Матрица, по сути, является энергетическим слепком импульсов, переведенных в числовой вид. Она включает в себя не только базовые характеристики личности, но и воспоминания, и индивидуальные особенности, все, что делает нас отличными от других, уникальными и единственными в своем роде. Полная загрузка «Я», за исключением утерянных в процессе разложения мозга фрагментов, разумеется. Хотя проект восстановителя был приостановлен, машину к тому моменту мы уже собрали, хотя и не успели протестировать. Баал гений. Он получил разрешение использовать резервные материалы и поэкспериментировал с двумя матрицами, совместил их и загрузил получившийся код в тело клона Алисы. А он взял и ожил.

— Это были матрицы человека и куклы? Алисы и ее дочери Бат? — С ужасом спросила я.

Ингирит не ответила, но мне было достаточно посмотреть на нее.

— Я совмещаю в себе двух сразу?!

Морок вздохнула и легонько похлопала по корпусу восстановителя:

— Мы до сих пор затрудняемся с определением. Что такое ребенок, Табат? В конечном счете, слияние двух информационных кодов. Так почему не предположить, что ты, получившийся от объединения другой формы информационных кодов, младенец? Тут не играет роли ни пол родителей, ни их родство, только личностные характеристики. Уникальное существо, индивидуум, личность, оригинал, не копия. Ребенок. Да, есть вопросы и их много, так как само явление нами практически не изучено. Например, сны. До твоего похищения, мы успели провести ряд тестов. Воспоминания ментальных родителей прорываются неосознанно, чаще, во время отключения активного сознания. Причем, сны были из того прошлого Алисы, о котором она сама ничего не помнит. А при бодрствовании, мозг сразу блокировал лишнюю в его понимании информацию. Строго говоря, твои сновидения — память предков, а не собственные воспоминания. Твоя жизнь, Табат продолжается примерно пять лет.

— Прошлое, которого не было… и что теперь? — Растерянно спросила я.

— А теперь, придется решить, останешься ты с нами или вернешься на «Астру».

— И вы просто отпустите меня?

Ингирит развела руки в жесте насмешливого удивления:

— Конечно, нет. Ты выкупишь свободу. Это будет справедливо. Мы проведем полный цикл исследований, снимем копию матрицы твоего мозга для наших ученых. Также, тебе придется нам помочь решить проблему с Агатой. Такова цена свободы и безопасности людей. А если в твоих путешествиях тебе встретится идеальная копия, то ты сделаешь все, чтобы спасти ее и переправить на Капао. Согласна?

— А что будет с Агатой?

Ингирит выглядела удивленной. Нет, скорее не удивленной, а задумчиво-недоумевающей. Тем не менее, голос ее зазвучал равнодушно и безучастно:

— Значит, даже после того, что эта женщина сделала, ее судьба тебе не безразлична?

Я ответила честно:

— Ты ведь хочешь наказать ее моими руками. Я хотела бы понять как именно.

Ингирит усмехнулась. Взгляд ее глаз стал не просто холодным, а ледяным:

— Куклы не люди. Никто не попросит вонзить нож в спину, если мы об этом. Я хочу, чтобы Агата больше не наносила такой ущерб нашей колонии своими безумными выходками. Не больше и не меньше. Подробности будут тогда, когда я узнаю, на что же решилась наше единственное созданное, а не восстановленное дитя.

— Дешево, — тихо произнесла я.

Она уставилась на меня светлыми, словно жидкое серебро, глазами:

— Что, прости?

— Звучало дешево. К какому чувству ты сейчас взываешь? Кто в это должен поверить, я или все-таки ты? Откуда я знаю, что скрывается за этим спектаклем? Жизнь научила меня простой истине, за любым действием всегда есть скрытый мотив. У вас их предостаточно, судя по всему.

— Люди вызывают у тебя больше доверия? — Несколько демонстративно удивилась Ингирит, — мне кажется, я ошибалась. Ты не идеальная копия, а существо с порядком изуродованной психикой и комплексом жертвы. Что хорошего тебе дали люди, только по-честному?

— А вы?

Она как-то слишком по-человечески пожала плечами:

— Жизнь, девочка.

Мне нечего было возразить. Ситуация заходила в тупик. Куклы действительно не сделали мне ничего плохого. А люди есть люди. Я немало от них вытерпела. Но как быть с другой стороной медали? Игра по предложенным правилам? Хотя в теории, мы действовали при свете дня, я прекрасно понимала, что нахожусь в абсолютной темноте предположений относительно того, что скрывается за вежливой непроницаемостью кукол. Любой из неверных шагов мог вести к непредсказуемым последствиям. Если бы рядом находился Сневедович с его командой, я и секунды бы не колебалась. Однако кто знает, что станет с Бусом, Гаем, Мартой, Маратом, наконец, в случае моего неверного ответа Ингирит?

Меня одолевали сомнения. Смогу ли взять на себя подобную ответственность? Смогу ли спокойно жить, зная, кто нажал не на ту кнопку? С другой стороны, я действительно должна так сокрушаться о тех, кто для меня, казалось бы, временные попутчики? Моя проблема заключалась в честном ответе самой себе на один простой вопрос. По-прежнему ли мне безразлична судьба людей, с которыми я провела бок о бок почти полгода?

Ингирит какое-то время рассеянно наблюдала за полутенями, мягко лежащими в многочисленных углах помещения. Ее взгляд равнодушно скользил по стенам и так же равнодушно периодически проходил по мне. Знать, что это не более чем видимость, и на самом деле Ингирит далеко не все равно, было приятно, но зато порядком угнетало ощущение, что я для нее — открытая книга. Слишком просто и легко читаемая. Не знаю, как у нее вообще получалось рыться в чужих мозгах без малейших усилий? Как я ни старалась, войти в мысленный контакт с мороками смогла лишь раз, ненадолго, и как только Алиса почувствовала мое присутствие, то тут же закрылась.

СОН IV. УМЕНИЕ ЖДАТЬ

Вы, Рюрик Андреевич, рассказывали мне свои сны. А теперь я расскажу вам свой. Давний сон.

Того далекого времени, когда я был вдвое моложе, в полтора раза худее и в тысячу раз нетерпеливее, чем сейчас. Иду в столовую — а до нее от моего дома два квартала — и думаю: глупо ведь тратить на ходьбу время, все равно я там буду, ничто не может этому помешать. Ничего бы в мире не изменилось, если бы я уже был там. Так почему бы не перескакивать человеку через такие «слепые» промежутки? Или другое. Скорее, например, экзамены в институте сдавать надо. Известно же и мне и профессорам, что сдам, что пятерки получу, что потом скорее всего перезабуду все — так нет, мало того, что учить велят, так еще билет надо тянуть, рисковать, переживать, нервничать… Вот когда-нибудь…

Пофилософствовал на эту тему как-то вечером — не в первый раз. Лег спать. А заснул — увидел во сне человека на троне.

Трон был собственно не троном, а огромными настольными часами — только без стола. В одной руке человек держал как скипетр огромную часовую стрелку, в другой старинные круглые часы — нюрнбергское яйцо, я как раз недавно видел такие в музее. Вместо глаз хронометры, нос в виде ремешка от ручных часов, рот — рупор радио, а оттуда несутся сигналы точного времени. В общем, зрелище скорее смешное, но во сне мне почему-то жутковато стало. Подошел поближе — исчез «часовой» субъект, а там, где он только что был, на обыкновенном стуле сидит парень с моего курса, Пашка Гирин, с ним мы, собственно говоря, и философствовали больше всего на великую тему о времени.

И говорит мне Пашка:

— Слушай! Великолепная штука! Все твои проблемы решены. Хочешь оказаться в будущем месяце? После сессии?

— Конечно, говорю. А разве можно?

— Да можно, понимаешь!

— Как?

— Слышал о находке в Антарктиде? В прошлом году.

— То, что назвали марсианским кладом, что ли? (Во сне я твердо знал, что в Антарктиде нашли какой-то клад, и знал, как его зовут.) — Да. Так вот, исследовали это сокровище, исследовали, исследовали… Кое-что поняли до Конца, кое-что не совсем. И только в одном вовсе не могли разобраться. В металлическом кубе.

— Помню, помню, его еще прозвали «серым ящиком». За цвет.

— Молодец. Так пошли же к этому кубу. Разобрались с ним наконец.

— Пошли.

Коридоры, коридоры, коридоры… Даже во сне я понимал — что-то тут неладно. И спросил с опаской: — А нас пустят к этому ящику?

— У меня там брат командует. Пустят. И не только к ящику, если захотим…

Куб был чуть выше человеческого роста, и в одной из его граней виднелась узкая дверь.

— Это машина по превращению будущего в настоящее, — торжественно объявил Гирин.

— Машина времени?

— Нет, нет. Я сказал точное название.

— Да это же просто игра слов. Где разница?

— Поймешь, когда выйдешь. Не бойся, уже проверяли эту машину, безопасность полная. Где ты, значит, хочешь оказаться?

— Сейчас начало декабря… Хочу в конец января. Разумеется, я во все это не верю…

— Отлично!

Я вошел в куб. Внутри было светло, хоть и не слишком, стены тускловато мерцали в такт друг Другу. Прошло несколько минут.

На секунду мне стало чуть страшновато, но я отогнал это чувство, подошел к двери и поднял руку — постучать. Не успел. Дверь сама отошла в сторону, и я вывалился из куба прямо в объятия Пашки.

А когда освободился из них, понял, что тот решил продолжить розыгрыш. В пять минут успел, сукин сын, переодеться и побриться. Молодец!

— Тебе бы выступать, брат, в цирке. В номере с переодеванием… — начал я и увидел в его руке газету, свернутую так, чтобы число бросалось в глаза. Там стояло 31 января.

И тут на меня нахлынуло прошлое, которого не было. Я вспомнил, как блестяще отвечал на экзамене по истории искусства и почти сыпался на педагогике.

Вспомнил, как поссорился с Ниной под самый Новый год и как позорно проиграл в товарищеском соревновании по самбо. Вспомнил, что вчера (30 января) был у врача и тот сказал, что нужна операция: камни в почках. А я очень боюсь боли, хоть и самбист.

— Но если я был здесь, кто же ходил на экзамен?

— Чудак! Ты же. Ты ведь это помнишь?

— Да! Но…

— Я же тебе объяснял, что это за машина. Будущее стало настоящим. Вот и все. Но прошлое от этого никуда не делось. Ты помнишь? Значит, это было. То, что должно было произойти, произошло. Как ты мечтал.

— Здорово! Слушай! А нельзя туда еще: На пару месяцев?

— Пожалуйста!

— Только… Тогда уже не на два месяца, а на полгода, ладно? Перескочу и через операцию, и через летнюю сессию. И вообще лето — это хорошо! Лучше зимы. Солнце, вода…

— Пожалуйста. Заходи.

— …Ох, Пашка, я, оказывается, попал в неприятнейшую историю. А я, ей-богу, ни сном ни духом. Мать плачет, комитет комсомола собирается, хоть уже каникулы начинаются. Да ты, наверное, в курсе, я же помню, что с тобой делился, да и разговоров было в институте полно… Я еще на полгодика, пока все остынут. А вспоминать — не переживать, вспоминать даже приятно. Пожалуйста, закрой за мной дверь. А потом мне надо было осваиваться после института на работе, ехать в неприятную командировку, судиться из-за квартиры. А потом… И совсем уже потом я лежал в гробу, обложенный цветами, и слушал (ведь все это, в конце концов, был сон) взволнованную речь представителя общественности.

— Покойный профессор, — прочувствованно говорил он, — прожил долгую жизнь, полную больших и малых событий.

И я понял, закончил Авдюшко, что пора просыпаться. И что давно было пора. С тех пор я всегда с удовольствием проходил те два квартала от дома до общежития.

И иногда даже жалел, что их не три.

Может быть, Николай Пантелеймонович сказал бы что-нибудь еще, но тут необычно резким звонком разразился мой телефон.

— Кто же звонит в такую пору в редакцию? — пожал плечами Гриша. А я молча вслушался в трезвон, раньше чем снять трубку. Каждый может угадать по звукам дверного звонка, кто хочет войти или, по меньшей мере, в каком настроении человек, стоящий сейчас перед дверью. А я довольно часто угадываю по телефонным звонкам состояние духа будущего собеседника.

Сейчас мне показалось, что он — кто бы он ни был — должен быть разъярен. Что же, в голосе Трушина действительно звучала ярость. Но торжества в нем было больше. Намного.

— Немедленно приезжай. Пропуск выписан! — прогремел он в трубку и повесил ее.

— Спасибо за сон и рекомендации, Николай Пантелеймонович. Поиграйте теперь без меня. Срочно требуюсь…

Я поехал.

Он сидел в своем кабинете и даже не встал мне навстречу.

Он сидел не просто, а раскинувшись в кресле, и стол перед ним был накрыт газетой поверх расставленных по углам стопок книг.

— Подойди, подойди, бандит, — подозвал он меня, сорвал газету, скомкал ее обеими руками, приподнялся, запустил бумажный ком в форточку и повалился обратно в кресло. — Значит, вызов мне послал? Гений, значит? А я, видишь, не хуже тебя сделал. История здесь была… Ну об этом потом. Главное, понять надо было, что запрета тут нет. Сделал я копию. Хоть и путал ты в своем рассказе, детали важнейшие пропускал… Твой слиток — для сравнения — только что у коменданта выцарапал. Трудно было.

Перед ним лежали два очень похожих слитка золота. Он был очень, очень доволен.

— А то, понимаешь, просто уважение к себе потерял, когда взглянул на твой подарочек. Приоритет-то за тобой, но и я не такой идиот, как сам думал. Понял, сукин сын?

Да, сегодня его словарь резко изменился. Но купил он меня здорово. Лучше, чем я его. И я сказал:

— Вот не знал, что в Минералогическом музее есть второй такой образец. А Пашка Жуков, тоже друг, такой розыгрыш испортил!

— Какой Пашка Жуков? — физик выпрямился в своем кресле, вцепившись руками в край стола. — Какой Пашка Жуков? Какой розыгрыш? Второй раз за сутки я чувствую, что схожу с ума… — По мере того как он произносил фразу, голос его становился все тише, и «схожу с ума» я скорее угадал, чем услышал.

— Так ты сделал это золото?! — спросил я.

— Конечно! А ты?

— Я-то? Да взял на время модель слитка — внутри ртуть, потом свинцовая оболочка, сверху золотая фольга. А ты на закон Архимеда почему не проверил?

— Архимеда? Да я ж говорю, не было у меня этого слитка. У коменданта он лежал. И хорошо, что не было. А то бы проверил. — И Илья начал смеяться. И продолжал это делать по крайней мере минуты четыре.

Потом, вытирая глаза, сказал:

— Да ты бы хоть спросил, как я это сделал.

— Чего ж спрашивать, когда уже сделал. Тут как с атомной бомбой — самое трудное выяснить, можно ли это сделать. А дальше уж легко.

— А приоритет-то мой. Но я без тебя никуда. Соавтор. Вот мы и добрались до восьмой горизонтали, Рюрик. Считай, что у нас в кармане все премии мира, старик! К шведскому королю за Нобелевской съездим, представляешь? Не знаю, как тебя, а уж меня-то и в академики выберут, — Илья зажмурился от удовольствия, — впрочем, тебя, наверное, все-таки тоже, — великодушно добавил он. — Весь мир будет наш. Весь мир! Мы на восьмой горизонтали. Мы вышли в ферзи!

Я смотрел на него и радовался.

Нельзя было не заразиться этим детским восторгом. Особенно тому, кто год назад переживал тот же восторг, мечтая, хоть и без всяких оснований, о том же будущем. Но мое превращение состоялось раньше, чем я добрался до восьмой горизонтали.

Ах. Илья, Илья! Каждый должен дойти до своей восьмой горизонтали. Только зачем же превращаться на ней именно в ферзя?

Впрочем, я не стал говорить ему всего этого.

А он продолжал, уж чуть смущенно:

— Только как с историками быть? Приравнять их к нам — не по справедливости как будто. А выразить публично благодарность — маловато ведь…

— Ладно, Илья, что зря переживать, — сказал я мягко. — Как-нибудь разберемся.

Почему-то мне было его жаль.

Ладно, ладно. Будет еще время надо всем этим подумать… А теперь хоть минуту отдохнуть.

Я сел в широкое кресло, прикрыл глаза. И, уже засыпая, услышал над собой встревоженный голос Ильи:

— Погоди-ка! Но ведь поток нейтронов смертельно опасен. А старый Ньютон даже не знал, что тут нужна защита. Сам он мог бывать у своей аппаратуры редко. Но люди, которые за нею следили… Они должны были умирать.

Оценка 4.8 проголосовавших: 6
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here